Из материалов МОО "Защита материнства, детства и семьи":
Елена Юрьевна Ермакова – мать пяти детей, троим из которых нет 8-ми лет, беременная на 7-м месяце, по решению суда арестована в кабинете врача в Женской консультации за неявку на судебное заседание и заключена под стражу в СИЗО «Кресты» на Арсенальной улице, дом 11.

Начинаю публиковать тут тексты писем Елены Ермаковой из заключения по текстам уже упомянутого бюллетеня
 

30 марта 2009 г. 

 «Я ничего не могу сделать»

Проснулась очень рано. Дико болел живот. Совсем не хотелось есть, подташнивало. Понимала: весь день проведем в суде и надо покормить малыша в животике. Но сделать ничего не могла, кусок не лез в горло.

Сидя в несущей меня к метро машине, написала бумажку в суд, что иду к врачу. Но даже когда писала, понимала – меня арестуют. Наш адвокат был для меня всегда не только сильной, уверенной юридической защитой, но и настоящим психоаналитиком. Так вот, по его фразе по телефону: «Решай сама», поняла, что все уже предрешено. Когда я встала на эскалатор, было даже желание вернуться в суд. Но эскалатор ехал вниз…

Врач принимала с 15.00, был смысл приехать туда к 14, чтобы занять очередь. К кабинету врача подошла в 14.10. Уже сидела одна девушка в очереди. Это был мой шанс – быть первой, все быстро сделать, получить больничный и уйти. Но и он был предрешено проигран. Ее принимали часа полтора. По глазам мужа в коридоре – широко открытым, молящим и плачущим одновременно, я поняла – «ВСЕ».

В кабинете он метался «как рыба в сетях», но все было бессмысленно. Да болит живот, да давление 145/95, но все это уже незначительно, особенно для системы, привыкшей убивать. Вызвали скорую. Наш милый доктор, с широко открытыми глазами говорила: «Я ничего не могу сделать». Оглядываясь назад, понимаю – могла. Если бы она сказала, что 30 недель и схватки, меня бы отвезли в 15 роддом и ни один нормальный врач, а я все еще надеюсь на людей, меня не выпер бы с таким давлением. Но в этот момент мы все плохо соображали.

Это был не врач, а существо
ненавидящее свою профессию

Около 17 часов меня на скорой, уже в сопровождении двух милиционеров в гражданском, привезли в больницу «Святого Георгия» на Северном проспекте д.1. Все, что там происходило, было похоже скорее, на желание прервать мою беременность, и убрать проблему как таковую.

Врач-гинеколог орала на всех, прежде всего на скорую, которая привезла к ним «беременную на таком сроке» и быстро уехала (если бы мальчики из скорой не ушли сразу, меня бы тут же отправили в роддом, так как больница действительно беременных на большом сроке не берет: нет условий для родов и нет педиатров и детского отделения). Кричала она и на девочек в регистратуре, которые меня приняли (они должны были еще в регистратуре написать направление в роддом).

Гинеколог орала на меня – что я ей тут беременная приехала. Когда она поняла, что я не с мужем, а с охранниками, то все, что было дальше, было похоже на издевательство. Она пыталась раскрыть, точнее, порвать шейку матки, намяла живот так, что пошли реальные схватки.

Понять такое отношение к беременной женщине и ее ребенку со стороны другой женщины, да еще и врача – невозможно. Но это была не врач, сострадающая, облегчающая, а существо черствое, злое, ненавидящее свою профессию.

Но наш малыш выстоял, выжил. Тетя продолжала орать, что к ней сегодня приводят то из тюрьмы, то из психушки. Еще она звонила в диспетчерскую скорой и снова орала. Вообще кошмар. Я была даже рада, когда весьма интеллигентные мальчики-охранники меня увели. Эти дяденьки, высотой и шириной под 2 метра, шли впереди меня, даже не оглядываясь. Вид­но даже им было стыдно сопровождать тщедушную, сгибающаяся от боли женщину.

Когда мы выходили из консультации, я, если честно, уже почти ничего не видела. Позже мне ска­зали, что там было телевидение и потерпевшие, но у меня в глазах были только темные мушки и пелена. В больнице мне ввели магнезию, так что, по крайней мере, я стала лучше видеть и соображать.

«Не загнись тут у нас»

Привезли меня в прокуратуру около 19.00.

Охранниками были добры и предупредительны. Предлагали, и попить, и в туалет. Пытались успо­коить разговорами «жизнерадостного характера». Это никак не вязалось с их грозным видом. Но я уже ощущала, что впереди будет что-то страшное. Пыта­лась задавать вопросы: где я буду, как там себя вести. Ответы были уклончивые. Они старались сменить тему, мол, мы там не были, не знаем. И когда позвонил Леша, они еще посмеялись: «Вы в муже-то уверены? А то теперь все может быть!» Правда все ворчали, что из-за меня у них рабочий день никогда не закончится. Прибежал даже начальник охраны проверить, тот ли это рецидивист, брать которого в женской консульта­ции выехала целая бригада. В этот момент малыш так стукнул меня изнутри, что я вздрогнула и, чтобы не сойти с ума, просто перестала думать.

До сих пор не понимаю, в чем была такая необхо­димость в облаве на человека, который точно в заяв­лении написал, куда он едет. В момент их приезда у меня на руках уже был официальный больничный и выписка из истории болезни, где было отмечено вы­сокое давление и направление на госпитализацию. Иначе говоря, я отсутствовала в суде на законных основаниях. Но видимо, судья заранее решила меня, беременную на 7-м месяце, арестовать «без суда и следствия», а то вдруг защита сможет сделать так, что меня, по крайней мере, не посадят. А так, раз уж сидит, значит виновен. Кстати так здесь и говорят – если по­пал в тюрьму, то уже 100% виновен и будешь сидеть.

Около девяти вечера трогательно заботливые другие охранники бережно посадили меня в УАЗик и отвезли в 53 ОМ Приморского района, усадили на стул в небольшом загончике и быстренько убежали.

Надо сказать, что абсолютно все МУЖЧИНЫ, которые препровождали меня в тюрьму, были ко мне трогательно заботливы. Казалось бы, их профессии: милиционеры, охранники, следователи – должны их сделать жесткими. А вот женщины в этой системе, не только ведут себя нелепо, но и зверски жестоки. Когда в камере изолятора временного содержания просила вызвать скорую, они через дырочку в двери мне крикнули, смеясь: «Чего, слинять в больничку хочешь? Не удастся. Они арестованных не берут. Не загнись тут только у нас. Потерпи до тюрьмы».

Но продолжу. Около 22.00 в 53 ОМ приехал муж и настоял, чтобы вызвали скорую. Очень быстро при­ехала милая девушка-акушерка. Померила давление, почитала документы, покачала головой. Безуспешно пыталась убедить диспетчера скорой, что беремен­ных с таким сроком везут в роддом. Но кто-то там в диспетчерской приказал ехать в больницу.

Долго ждали конвой. Наконец прибыли два мо­лодых человека. Они все вздыхали в скорой, что им теперь со мной жить до родов, а они домой хотят.

«Ничего не могу,
ни за что не отвечаю»

Около 12 ночи приехали в Елизаветинскую боль­ницу на Вавилова 14. В этой больнице все повтори­лось, за исключением того, что девушка из скорой долго не уезжала (мы, уже наученные опытом, ее очень попросили). Тетя-гинеколог в кабинете – она не орала, но при виде охраны и чтении документов назвала меня уголовницей и попросила охранника присутствовать не только при опросе, но и при осмо­тре. Он, спасибо ему, пытался выйти или хотя бы от­вернуться, на что тетя врач акушер-гинеколог сказа­ла: «Не отворачивайтесь, чего тут смотреть?» и это про беременную многодетную мать.

Мои просьбы отправить меня через дорогу в род­дом были с презрением отвергнуты – «Я ничего не могу, ни за что не отвечаю». Вот уж действительно ни за что (ни за жизнь, ни за здоровье людей, кото­рых должна лечить). Хочется громко спросить: «А что ты тут делаешь, тетя акушер-гинеколог, если ты всех ненавидишь, в месте, где от тебя может зави­сеть жизнь двоих?

Что же мы делаем в нашей стране? Почему именно то место, где должны бережно заботиться о будущем нации, оказалось запрограммированным на уничто­жение наших маленьких деток. Не поможет никакая суперсовременная, купленная за громадные деньги, аппаратура, если врачи – бездушны, черствы, озло­блены и жаждут мести за свою несчастную жизнь.

Слава Богу, наш мальчик уже большой и сильный. Мы не делали УЗИ ни в одну из наших беременно­стей. Но здесь меня никто не спрашивал. Любой мой протест – я ведь арестованная, воспринимался, как желание избежать наказания.

Кстати эта тетя меня на сроке 29 недель спросила: «Беременность оставлять будете? Вы в ней заинте­ресованы?» У меня чуть дыхание не перехватило. Я на животном уровне почувствовала опасность для своего малыша и себя.

«Если что – стучи, а лучше терпи»

Около часа ночи меня повезли обратно в 53 отдел милиции. Мне сняли отпечатки пальцев, после этого посадили в УАЗик о повезли в изолятор временного содержания на Савушкина 7. Если я до этого и пред­ставляла, что такое АД, но не так конкретно. После всех «приключений» прошедшего дня, когда меня мяли, унижали, и психически, и телесно (за весь день ничего я не ела), я уже не только корчилась от боли, но и плохо стояла на ногах. Меня запихнули в каме­ру и отняли очки и, а зрение у меня – 7,5. Охранник, как только увидел, что я беременная, перепугался (у всех на слуху как на прошлой неделе женщина родила в метро и помогали ей в этом два лейтенан­та). Сказал мне: «Если что – стучи, а лучше терпи». Меня досмотрели (это будет еще много раз – полное раздевание и детальный поиск – не скрываются ли на моем теле опасные предметы). Девушка, которая это производила, дотошно выспрашивала, что я со­вершила. И вдруг начала рассказывать о подробно­стях домашних водных родов на стадии их начала в нашем городе. И еще два часа я слышала из-за двери, как они обсуждали тему родов вообще и домашних родов, в частности. Было любопытно.

Когда меня полуслепую, без очков запихнули в камеру – это новый кошмар. Гнилое помещение 2Ч1,5. Нечто похожее на помост с грязным вонючим матрасом и бельем. Дырка в полу и дырка в стене. Воду включают, если покричишь в дверь. В углу молоденькая девушка – наркоман (она в этом месте сутки, у нее ломка). Я боялась даже присесть, не то что лечь. Так мы с ребеночком и ходили по камере до утра. На схватке я дышала. Малыш ужасно ска­кал в животике. Я его успокаивала, и себя немнож­ко тоже. За дверью ходили люди. За стеной орали пьяные. Прямо как аду. Темно, сыро, истошные кри­ки, страшно. К утру я начала кашлять.

Утром пришла тетка, сказала, что бы я тут не кор­чилась, а молчала, а то останусь тут навсегда. Та же самая тетка объяснила, что меня повезут в тюрьму – а то я им еще тут рожу, а они не хотят отвечать. За стеной я слышала, как они бурно обсуждали, что беременных и мамочек с детьми до трех лет (я с тру­дом себе представила мамочку с ребенком) перевоз­ить можно только в сопровождении скорой. Но они решили, что это заморочно. Поэтому мне было сказа­но: «Молчи тебя уже ждут». Я спросила: «Где?». Мне сказали: «Поймешь где». Хотя, если честно, я была готова уже ехать отсюда куда угодно.

«Мы тебе сейчас прямо здесь роды устроим»

Нас долго грузили, часа 3-4. Меня погрузили к водителю и без наручников (не так как всех), види­мо, так плохо выглядела. Девушка, которая нас везла шептала: терпи и молчи, а то тебя не возьмут, при­дется ездить с тобой по больницам, а в больницах арестантов не берут, хоть умри им в приемном покое. Я ей уже верила.

Вышла слегка покачиваясь. За пол суток, про­веденных в ИВС, мне дали одну чашку крепкого черного чая. О передаче (думаю, муж принес ее утром) узнала при посадке в машину, отвозившую нас в тюрьму, – меня попросили расписаться за нее, но отдали только в тюрьме. Меня прислонили к стеночке и сказали «выглядеть получше». Я ста­ралась, хотя живот ныл и хотелось согнуться. Со­общили мою фамилию. Оказалось, что эти стран­ные люди документы не могли оформить правиль­но – не хватало каких-то бумаг и печатей. Куда-то звонили – им сказали Ермакову возьмут и так. Я даже не знала радоваться мне или огорчаться, ког­да тебя в тюрьме «ждут».

Угрюмая врач почти ничего не спрашивала. Меня отвели в душ, если так можно назвать торчащую из стены палку, из которой лилась вода, но она была теплая! Далее меня засунули в маленькую проку­ренную камеру, где сидело человек 15–20. Курили, матерились и чего-то ждали. Поняла – Ад возвра­щается.

Спросили по-матерному, какая у меня статья. Узнав, что я та самая «Колыбелька», самая прокурен­ная леди сказала: «Мы тебе сейчас прямо здесь роды устроим, нечего тут детей убивать». Стало понятно, что СМИ делают свое дело, и что кроме очень неболь­шого количества людей, которые знают нас и знают правду, все остальные уверены, что мы действительно убиваем и закапываем детей, причем сотнями. Мне стало страшно.

Опять «шмон» – это когда все, что есть на тебе и у тебя детально ощупывается. У меня выкинули в по­мойку пилку для ногтей, какие-то вещи из карманов куртки и ключ от калитки. Далее ожидание своей очереди пойти в камеру.

Повели меня отдельно в стационар к беремен­ным, в камеру 306. Войдя, поняла, что соседи по ка­мере не такие уж плохие. Правда в большинстве ко­лются, курят, болеют гепатитом и даже СПИДом, но, в целом, вполне приветливы. Пыталась спросить, как тут живут. Сказали, что здесь, в стационарах, прак­тически санаторий – 2 проверки в день, процедуры, а дальше ешь и спи.

Они смотрели на меня голодными глазами

Камера включает в себя двухъярусные кровати, сейчас со мной 7 человек народу (вмещает 10). Уни­таз и раковина тут же. В общем, миленько, после того, что я видела за последние сутки. Я наконец-то, впервые за последние 2 дня, поела: попила молока и съела яблоко, извиняясь перед соседками, что я ем. Они смотрели на меня голодными глазами. Выяснилось, что кормят тут отвратительно – есть пищу практически невозможно. Из чего я поняла – придется поголодать. Когда меня взвесили, выяс­нилось – минус 2 кг за два дня. Лучший способ похудеть – тюремное заключение: 10 кг за 10 дней. Это я так пытаюсь шутить.

Уснуть толком не удалось. Пружинные кровати доисторического времени, тонкий матрац с буграми. В 7 подъем и завтрак. Геркулесовую кашу попробо­вала, но есть не смогла. К счастью днем приходили девушки с гуманитарной помощью. Принесли йогур­ты, кефир, бутерброды с колбасой, яйца, чай, манда­рины. Йогурт и мандарин я съела с удовольствием. Надеюсь, малыш тоже наелся. Обедали киселем.

В профиль и в анфас с табличкой

Потом нас водили к врачам. Там я еще раз пережи­ла шок. Странный мерзкий тип попросил меня раз­деться и сказал: «Ну что, убийца детей, как рожать-то будем? Я попрошу солдат, они тут тебе выкопают бассейн на улице. Будешь принародно перед ротой рожать». Я молчала, сжав зубы. Выйдя, хотелось не рыдать – выть.

Гинеколог, не меняя перчаток и инструментов, пыталась взять мазки. По ее неумелым действиям я поняла – что-то не ладно. Оказалось, что вообще-то она УЗИст, а не гинеколог. На мою просьбу про­писать хотя бы гинепрал, сказала: «Ишь, ты умная какая, у нас тут есть магнезия, вот ее и колем». Она действительно не знала, что магнезия на больших сроках беременности имеет один побочный эффект – угнетение дыхания у плода, что может привести к чему угодно: и к гипоксии, и к смерти в родах.

Еле дотащилась с 1-го этажа на 3-й. Оказалось, что охранники ушли на обед. Так минут 30 мы и жда­ли у дверей своей камеры.

Потом водили снимать отпечатки пальцев. Через улицу. На улице светит солнышко. Удивительно, как начинаешь радоваться любым мелочам. 5 минут на улице и жизнь вроде уже и не такая кошмарная. Ми­лая девушка меня сфотографировала в профиль и в анфас с табличкой с моей фамилией. Все как в кино, только это нереальная параллельная реальность.

Вечером нас перевели в отделение «мамочки» – это камеры на двоих: душ, туалет и кухня отдельно. В камере даже свет выключается на ночь – круто.

Вскипятив воду в эмалированной кружке, мы си­дели на кухне вечером и болтали у окна с решеткой, но зато, открытого. Все такие разные, но такие похо­жие – животики за решеткой.