Продолжаю публикацию лениных писем

 

3 апреля 2009 года.

 

Нас унижают, насилуют,
а мы молчим

 

Сохранить «Колыбельку». Не дать умереть дви­жению качественной подготовки к родам, естествен­ных родов. Понимаю, без меня это сложно, но вы все справитесь. Объединитесь же, наконец. Если сейчас вы этого не сделаете, они уничтожат сначала меня и мою семью, а затем методично расправятся со всеми. Сейчас эта обезумевшая толпа чиновников от меди­цины только ждет сигнала к расправе. Чувствую это. Только вместе можно выстоять. А то вернется то вре­мя, когда привязывали женщин к креслу и помогали ей рожать вместо нее без ее воли, а лучше наркоз и делай с ней что хочешь, да и с ребенком.

Глубокоуважаемые акушерки и акушеры! В ваших руках будущее нашей страны. И не важно, в каком вы городе живете и работаете. Сейчас вся страна с нетер­пением ждет, выстоят ли естественные роды перед ма­хиной сговорившихся чиновников от медицины.

Кстати, на Западе были целые революционные мар­ши за право женщин рожать самим, без медицинского вмешательства. Почему же мы не боремся? Нас уни­жают, насилуют, уничтожают, а мы молчим. Каждый сидит в своей норке и думает: «Какая она, эта Ерма­кова, плохая. А я хорошая, сейчас ее уберут, и я еще круче стану». Это иллюзия. Зачем тогда Господь Бог дал нам право сопровождать женщину в такой благословенный миг и встречать новую жизнь. Это надо беречь. Он дал нам силу, а объединяться мы должны сами.

 

…она уже и приговор написала

 

Не верю в непредвзятость судьи Комарецкой.

Чувствую всей душой – она ненавидит много­детных матерей. Боюсь, что она назначена, чтобы исполнить чей-то заказ, если не приказ, и абсолютно зависима.

Такое ощущение, что она уже и приговор написала.

Надо отчетливо понимать, в случае приговора к тюремному заключению нашей многодетной семьи не останется, как таковой. Леша с его интеллигент­ностью в тюрьме не выживет. А я уже на грани.

Мне страшно за детей. В голову постоянно сту­чится мысль: Может пора готовить Наташу к переез­ду к ней детей с бабушкой и дедушкой. Что бы потом наши дети не оказались по детским домам. В этой стране, мне кажется, без родителей им не выжить. Я хоть тогда уйду с легким сердцем.

Это малыш пока будет со мной. Но через год его тоже надо будет забрать – не расти же ему в тюрьме.

За окном льет снегодождь. Вся природа плачет, очищается и причащается. Упадет этот снег, растает, и начнется новая жизнь, только, похоже, без нас.

Леша, тебе сюда нельзя. Я гораздо сильнее тебя и физически и психически. И видишь, как меня крючит. Боюсь, что для нас с тобой они уже загото­вили жесткую расправу. Я понимаю, ты меня очень любишь. Но пока ты на свободе у наших детей есть шанс. Они ведь еще маленькие. Кто их, кроме тебя, защитит. Ты должен остаться на свободе.

 

…меня здесь в наручниках не водят

 

Не буду говорить, как мне без вас трудно. Думаю, вы испытываете нечто подобное.

Но когда ты, под камерами этих злобных журна­листов ТВ, кричишь, что надо мне принести, мне так и хочется сказать: «сигареты». Тут это самая по­пулярная «еда». Тут все курят. Нас в нашей камере №205 сейчас 4 человека. «Мамочки» – все беремен­ные, наркоманки, гепатит С В, СПИД – еще и курят. На самом деле – милейшие девушки. Так вот просят – может хоть ты сигареты передашь. Думай сам.

Говорят, во всех других судах спокойно общаются с родственниками, и конвой не мешает. Обнимаются и вещи передают. Но здесь, может быть из-за при­сутствия ТВ, или так давит Комарецкая, охранни­ки демонстративно выполняют и перевыполняют свой долг.

Ты сильно не переживай – меня здесь в наручни­ках не водят. Это была демонстрация на кусочке ко­ридора четвертого этажа. Как только мы спустились на лестницу, меня тут же отстегнули. Поднимаемся мы по лестнице, где выход на четвертый этаж. Там прямой спуск к камерам. Меня всегда везде содер­жат отдельно, так что опасности умереть от рук под­саженных уголовников пока нет.

 

Беременных в тюрьме много

 

И вообще не рисуй уж слишком страшные кар­тинки. Это место похоже на захудалую больницу 70-х годов. Стены пошарпаные, кровати пружинные, узкие (я раздобыла доску, на пружины положила – стало легче, хоть живот не проваливается, а он у меня уже большой).

Беременных в тюрьме много, и сидят они по обыч­ным камерам. Здесь же, как бы стационар, т.е. содер­жат тех, кому нужен медицинский уход, угрозы и т.д. В комнате по 2 кровати и даже шкаф, правда, очень грязный. Еще у нас кухня со столом, плиткой электри­ческой, холодильником и умывальником, и отдельно сушилка, отдельно душ, плюс туалет (не дырка в полу), плюс такие раковины как в столовых для мытья посу­ды. Мы в них стираем. Душ для меня, который можно принимать хоть каждые 5 минут, это круто.

В предыдущей камере всего этого нет. Там баня один раз в неделю, и то не всегда.

Когда я поступила, девчонки очень удивились что я прямо сюда. По их словам обычный путь: «обезьянник» (где нас по приезду содержали). Далее галеры (девочки сказали, что это, что-то очень жуткое. Там не все выжи­вают). После карантин (в камере по 28 человек). Там может быть все: и туберкулез, и сифилис, и наркотики, и гепатит. Порядки как в кино: передачи отбирают в «общак», беременна – никого не волнует. Оставшихся уже потом переводят в камеры. Но курят и колются, по-моему, ВСЕ. Самая популярная статья – наркотики.

Так что мне, говорят, крупно повезло. А в стацио­нар вообще попадают только при смерти. Медицина здесь «0». Основное лечение: папаверин, магнезия, пенициллин. И то, если сам попросишь. Так и гниют тут люди. Питание, как считается, здесь в стационаре хорошее. Но основа питания – тушенка, на ней супы, второе. Но ты понимаешь, я ребенка травить не хочу. Хотя все говорят, дней семь поголодаешь, потом сло­маешься, будешь есть.

Решетка отгораживает наш блок от лестницы. Проверка два три раза в день, надо назвать фами­лию (нас беременных больше не мучают). Обычно же – фамилия, год рождения, статья. Руки держать за спиной, будешь мямлить, могут наорать. Но это зависит от дежурного охранника.

Так что здесь лучше, как говорят, чем где-либо в дру­гих камерах. С ребенком переводят вниз. Там, говорят, тоже не плохо. Детские вещи можно из дома. Как в за­штатной больничке плюс тюремный режим. Даже гу­лять водят, правда если вся камера захочет. Я девчонок агитирую. Вчера вот на солнышке загорали часа полто­ра. Сегодня не пойдем, слякоть мерзопакостная.

Все просят сигарет – «Петр I черный».

Письма можно передавать официально через по­чту. Но их будут читать и вычеркивать, если что-то не понравится. А потом отсылать обычной почтой. Так что гораздо проще передавать через адвокатов.

Что мне надо ежедневно: яблоки, сыр, мандари­ны, и еще фрукты из перечня разрешенных, и еще какая-нибудь еда. Прочитай перечень и спроси, что можно для беременных. Говорят для беременных список шире. Передачи приносят примерно в 21.00. Вещевая передача, говорят, одни раз в три месяца. Все просят сигарет, мол, ты не куришь, так пусть для нас. Сигареты – «Петр I черный».

Наши возможности контакта:

1. Через адвоката – адвокат имеет право прихо­дить ко мне хоть каждый день.

2. Свидание через стекло, если судья даст разре­шение.

3. Передачи, лучше побольше, нас же здесь чет­веро, а им никому ничего не приносят.

4. Тупо глядя друг на друга в суде. Не бойся, под­ходи поближе, но не кричи. Если прессы не будет, могут дать и пообщаться. Хотя это и не разрешено.

Я могу открыто общаться с адвокатом. Не давят ли на нее? Собственно это ее обязанности. Мы имеем право обмениваться с ней бумагами.

Не забудь мне присылать бумагу, ручки, салфет­ки, мыло... Не забудь про сигареты для девочек – «Петр I» черный блоки.

Наверное, у тебя, с деньгами плохо, и в долг теперь нам, «уголовникам», не даст никто. Но ты держись.

 

…или ребенка облучить, или в карцер

 

После завтрака пришел врач, который меня возил, сопровождал в суд. Думала, он гинеколог или тера­певт, оказалось рентгенолог. Так он пришел, чтобы вести меня на рентген. Говорю беременным нельзя рентген. А он: «Здесь в тюрьме свои порядки». Нао­рал на меня: «Мы тебя в карцер посадим».

Привел меня к начальнице: «Мы тебя в карцер. Умная нашлась, всем делают, и ничего».

Говорю: «Вы будете отвечать, если с ребенком что-нибудь случится».

Она отвечает: «И ответим. И вообще, какая раз­ница, что с ним случится».

Написала заявление на клочке бумажки: «Отка­зываюсь от рентгена на основании прав пациента и т.д., так как беременна». Она взяла и говорит: «Ну, ты у меня попляшешь».

После скандала у меня живот так скрутило, ребе­нок задергался. Еще бы, выбор классный: или ребен­ка облучить, или в карцер с этим же ребенком вну­три. В общем, сжало минут на 20.

Вызвала врача. Сказали через час (тут очень бы­страя медпомощь). Спускайся к гинекологу. Приветли­вая девушка осмотрела и спросила чем помочь. Я ей го­ворю – гинепрала дайте. И «о чудо» они нашли целых 4 таблетки, принесли, правда через часа полтора.

Далее заходит охранница, говорит – собирайся, переезжаешь. Я говорю – куда я поеду с болями. Отвечает: «меня это не волнует. Начальник сказал, значит переезжаешь». Мне уже впрочем было все равно. Просто лежала и стонала. Живот болит, ре­бенок бешено скачет. Пульс такой, что сердце сей­час выскочит из груди. Так мы с малышом и про­лежали.

Никто, кроме девчонок, так ни разу и не подошел. Потихонечку гинепрал, витамин Е, и Омега 3, (как раз их от мужа принесли) подействовали. Правда, сердцебиение стало сильнее ощущаться.

 

Спасибо от всех «животиков»

 

Далее опять зовут. Думала, уводят в карцер, а тут оказывается передача от тебя. Ну столько я не ожи­дала. Настроение стало повышаться.

Девчонки нарезали овощи, сделали бутербро­ды. Чайник произвел такое море эмоций. Он еще и светится. А то мы на нашей суперплитке кипя­тили по одной кружке, примерно затрачивая на это 30–40 минут.

И у нас был настоящий пир. Молоко мне переда­ли, шепотом попросив быстро выпить и никому не показывать.

Все было вкусно: огурец + помидор + перец + яблоко супер + хлеб + масло + сыр + чай + молоко.

Мы так объелись, что после ужина ходили с голы­ми (выпятившимися из штанов) животиками по ко­ридору и урчали. Представляешь, четыре объевшихся животика. Я поела первый раз за пять дней. А девчон­ки некоторые первый раз за два месяца ели человече­скую пищу, а не тушенку и вареную селедку.

Спасибо тебе и от меня и от всех остальных «жи­вотиков». Представляешь, если бы нас с малышом засунули в карцер, мы бы опять не поели.

 

В темноте со светящимся чайником

 

Я не знаю что делать. Но надо, наверное, кому-то позвонить, чтобы меня отсюда никуда не переводи­ли. В субботу, воскресенье трогать не будут. А в по­недельник все начнется опять.

Надо что бы ты принес мне справку, подтверждаю­щую, что рентген делали в августе. Также принеси об­менную карту со всеми анализами и диагнозами, ко­торые уже были поставлены. Так, как оно есть. Важно, чтобы и по карточке я была такая как есть, нормаль­ная, не наркоманка с сифилисом и туберкулезом.

Возможно, меня оставят здесь на «мамочках». В другом блоке камер – где находится карцер, в кото­рый меня грозились посадить за отказ от рентгена, камеры с нарами в 2 этажа на 28 человек, где все ку­рят, колются и харкают туберкулезом.

И если есть еще хоть капля связи, попросите про­контролировать, где я нахожусь. А то два дня мы протянем, а дальше никто ничего не гарантирует.

Денег ты потратил море. Вы там не разоритесь из-за меня?

А чайник, что ты прислал, смотрится в этом убо­гом хозяйстве очень мило. Вечером на кухне пере­горел свет. Последняя лампочка. Так что перед сном мы сидели в романтической обстановке – в темноте со светящимся чайником. Он когда греется, красным светит, а потом синим загадочным светом. Болтали, как выжить. Мне порассказывали как жутко в тех камерах, куда меня собираются переводить. Малы­шонок довольно урчал в животике, наконец-то вкус­но покушал. И покушал вообще за пять дней. Спали мы после этого относительно долго – часа 4-е подряд. Впервые за 5 ночей. Так что нас сегодня не перевели в камеру «смертников» обещают в понедельник.

Если можешь, сделай что-нибудь.