Письма Лены из заключения. Продолжение

14 апреля 2009 года

Для мам с детьми – образцово-показательная

Узнала, как содержатся мамы с детьми: есть спе­циальная колония для мам с детьми – Можайск – образцово-показательная. Ребенок сдается факти­чески в детский дом при колонии – мама видит его 1-2 часа в день. Сами мамы работают на общих ра­ботах со всеми. Как ты понимаешь, я своего ребенка уж лучше вам отдам, чем в детдом. И не место детям и рождаться, и расти в тюрьме. Так что извини, мой план совсем разрушен. Придется тебе малыша заби­рать раньше – но ты не переживай, там как раз наша Маша-няня родит – и выкормите, и воспитаете. А я уж, извини, с уголовниками, наркоманами, убийца­ми жить не буду. Это, в конце концов, мое право.

На сегодня я даже согласна выйти отсюда, ро­дить, отдать вам ребенка и уйти. Не вижу смысла чего-то ждать, ты-то хоть видишь смысл? И хоть Т.И. и говорила, что для детей лучше мама в тюрьме, чем ее отсутствие, я с этим не очень согласна. Мама должна быть рядом. Так что ищите маму. А я свое заслужила и уже достаточно получила. Мне дальше не интересно. Я дальше все знаю в таких подробностях, что участвовать не обязательно. Не расстраивайся и прости.

Кстати, эта камера после сифилиса

По приезде меня, конечно же, перевели в общую камеру в медсанчасти. Условия хуже некуда: метров 6 комната – 4 двухъярусные кровати. Все курят. Холо­дильник сюда даже поставить некуда. Я уже не жалу­юсь. Просто, наверное, не надо мне передачи переда­вать – все равно испортится. Стирать и сушить негде, посидеть – и то негде – 2 стула на всех, а когда сижу на кровати, голову надо сильно пригибать. Ты знаешь, даже физически выживание уже превратилось в про­блему. Не слишком ли много проблем на одну меня.

Дальше все это обсуждать просто смешно – коме­дия абсурда. Думаю, я больше писать не буду. А то это превращается в жалобную книгу.

Не надо больше обсуждать тюрьму. По-моему, я достаточно ужасов понарассказывала. Хватит им меня на заклание. Очень прошу: не пишите, не при­ходите, не травите душу! Меня больше НЕТ. Вообще нет. Судя по словам адвоката, я домой не вернусь.

Кстати, эта камера ПОСЛЕ СИФИЛИСА. Окна тоже нет. Горячей воды почти нет. Это я последний раз жалуюсь. Ужасно накурено, голова раскалывается, сердце колет. Последние 3 дня я почти не сплю, хожу – дышу – задыхаюсь почему. Лежать тяжело, сидеть никак. Как переживу эту ночь без окна, не знаю.

Если ты это читаешь, значит, я жива. Прости меня, Лешка. Они добились своего, я сломалась. Прости, сил нет даже плакать. Вот пишу сейчас абсолютно спокойная.

Детям скажи, мама улетела. Если конверты при­несут, буду им писать по почте. Тебе больше писать не могу, извини. Это рвет мне сердце.

Буду стараться сохранить малыша здоровым фи­зически и психически. Я обещаю, все, что смогу.

…вкололи, разрезали и обратно в тюрьму

Я тебя очень люблю. Смотрю на тебя – ты такой классный… я благодарна тебе за все, что было в на­шей жизни. Было здорово! Но вспоминать сейчас тя­жело. Было слишком счастливо, спокойно, радостно. Это я сейчас хорошо понимаю.

Разрешаю написать им на «антиколыбельку» – они выиграли. Ты представляешь их радость при моих родах в тюрьме или на кресле в 16-ом роддоме. В тюрьме хоть мешать не будут. Говорят, с арестованными особо не це­ремонятся – вкололи, разрезали и обратно в тюрьму.

А при моей смерти! – можешь им написать, я фак­тически уже и не живу. Тебя жалко, детей жалко, а себя совсем не жалко. Детеныша в животе жалко. Но его я пытаюсь оберегать. Я прощения у него каждый день прошу, и у Бога.

И у тебя прошу – прости меня, прости!

Но не проси невозможного.

Все хорошо, все правильно!

В суде опять рыдала, как дурочка

Жизнь она такая, понимаешь, полосатая. Была счастливая, теперь жуткая, значит потом будет у тебя опять счастливая. Не грусти. Я столько любви тебе посылаю, столько счастья. Я, конечно, завидую, как ты там сейчас с детками, можешь их потрогать, на них посмотреть, над ними посмеяться. Цени это, Лешка. Это самое главное в жизни. Все остальное чушь, ерунда.

У тебя дети. Много детей и еще один в пути. Клятвенно обещаю, я очень-очень буду стараться сейчас для этого малыша и улыбаться и хотя бы на суде – есть деревья в окне, и думать о нем. Мы с ним общаемся и друг друга хорошо понимаем. И ты ему посылай свою энергию. Пусть он к тебе привыкает. Это будет крепкий, ну очень сильный малыш.

Последние дни жила с Наташей. Она сегодня уез­жает этапом – ее отпускают на волю. Она ждет вто­рого ребенка. Когда я ее увидела первый раз: у нее такая же кофточка, такая же расческа и т.д. и первый сын Вова. Давай тоже Володей назовем.

Сегодня загадала, если меня первой утром забе­рут, то у меня будет шанс выйти до родов. Меня за­брали первой. Но после прогноза адвоката – месяца 3! – я была в шоке! Сейчас уже все равно. А в суде опять рыдала, как дурочка. Скорее даже от обиды, от непонимания.

И все лечит: и сифилис, и ВИЧ, и туберкулез, и пневмонию…

Все такие важные, в суде: и дяди, и тети. А я тут со своими глупостями – беременностями всякими – всем мешаю. Меня отсюда медсестры сопровождают, а потом бегут, после того, как нас привезут, все дела за день переделывать. Говорят: «Мы-то чего мучаемся из-за тебя, Ермакова. Ты хоть там делов наделала». А здесь одна медсестра на всю тюрьму дежурит сутки. Представляешь – медицина! И все лечит: и сифилис, и ВИЧ, и туберкулез, и пневмонию, и т.д. Я ей по до­роге говорю, сердце ночью колет. А она говорит, давай я тебе снотворное вколю. А я ей, спасибо, не надо.

Новые сведения: после родов женщин отвозят сра­зу обратно, а детей оставляют в роддоме на 5-6 суток ОДНИХ. Круто! Я каждый день, а теперь уже каждый час узнаю по кошмарику. Но мы все равно держимся.

Прости меня еще раз. Я молюсь за вас за всех. Я буду вашим хранителем. У вас все будет хорошо. По­чаще целуй и обнимай девчонок, пока у них мамки нет. Почаще улыбайся, пой им песни. Ты ведь здоро­во поешь. Я тут вспоминаю твой голос, твои песни и поем с малышом.

Прости ты меня, горемычную!

Спасибо за все.

Прости и прощай…